[1]

Когда-то Беларусь называли «партизанской республикой», и ансамбль «Песняры» исполнял знаменитую песню «Белоруссия», в которой были строки: «Молодость моя, Белоруссия. Песня партизан, сосны да туман…». Героика войны сегодня постепенно перестала быть единственной темой в культуре, но образ «партизана» в ней остался.

Художник Артур Клинов, например, связывает с этим образом целую концепцию «партизанского искусства» и, соответственно, «партизана» - вечного культурного героя Беларуси. Партизан сегодня, по мнению Артура Клинова, - это человек, чья «фигура с несоизмеримо меньшими возможностями, чем у оппонента, может быть эффективна, если у нее есть воля к сопротивлению и сверхидейные установки». Стоит добавить, что эта концепция стала основой для издания журнала «pARTisan», коллектив которого делает очень много для презентации беларусского актуального искусства.

Слово «партизан», таким образом, не ушло из лексикона, потому что позволяет нам всем чувствовать себя героями либо прошлого (периода войны), либо настоящего (мирного времени). Но если взглянуть на желание быть «партизанами» критически, то окажется понятным, что нам всем не хватает субъектности, качества не менее героического, чем «партизанский дух».

Многие беларусы не ощущают себя субъектами - то есть людьми, принимающими решения свободно и самостоятельно - ни на индивидуальном, ни на коллективном уровне. В историческом смысле отсутствие субъектности на коллективном уровне было связано с политическими условиями, не заданными самими беларусами. Например, пребывание в составе Российской империи и СССР отнюдь не по всем параметрам базируется на свободном и самостоятельном решении.

Сегодня отсутствие субъектности на коллективном уровне обусловлено не историческим прошлым, хотя его роль велика, а отсутствием демократии: беларусы не могут принимать свободное участие в решении политических и экономических вопросов. Когда говорят об электоральной поддержке проводимой Лукашенко политики, то это, по идее, должно свидетельствовать о том, что беларусы принимают решения сами, то есть все же являются субъектами.

Однако на чем основана эта электоральная поддержка? На том, что у общества власть создает ощущение некой «необходимости» определенных действий, осуществляемых властью. Полное представление о ситуации все же отсутствует в обществе, а потому оно не свободно в принятии решений. Мы испытываем иллюзию относительно того, что власть осознает «необходимость» каких-либо действий лучше, чем все общество. Да и у власти часто своя логика, цель которой, прежде всего, – сохранение этой самой власти. Это значит, что начальство вполне может и не знать, «как нам лучше».

На индивидуальном уровне отсутствие субъектности выражается в том, что мы не обладаем никакой гарантией прав и свобод личности, что достоинство личности, или наше собственное, не защищено. Отдельно взятый беларус может вести себя с достоинством, но только до поры до времени. Мысль Артура Клинова о том, что беларусы – «это партизаны, о которых становится известно только во время диверсии», конечно, увлекательна. Но ведь героика партизанской борьбы в мирное время сомнительна: оказывается, что «Я» беларуса ведет себя действительно как партизан, прячется, скрывается и дает о себе знать только тогда, когда это «Я» слишком сильно унизят.

Впрочем, так ведут себя почти все люди, чье положение сомнительно и слишком сильно зависит от внешних обстоятельств. Бизнесмены ведут себя с большим достоинством, чем бедные беларусы; писатель Чергинец ведет себя с достоинством потому, что он лоялен власти; а людей, просто ведущих себя с достоинством не по отношению к случайным обстоятельствам и опирающихся на конституционные права – раз, два и обчелся.

Чем можно было бы гордиться беларусу, решившемуся перестать быть «партизаном» и стать субъектом? Мы можем гордиться самими собой тогда, когда наша субъектность существует и гарантирована на коллективном и индивидуальном уровне. Эта гордость будет заключаться в том, что мы будем иметь возможность защитить себя, свое достоинство. Мы можем также гордиться своей историей и культурой, но только в том случае, если мы готовы и можем их интерпретировать. Суть этого действия заключается в том, что именно оно даст нам ощущение собственной субъектности: мы поймем то, как именно мы переработали опыт мировой и европейской истории и культуры, желая оставаться самими собой.

Желание оставаться самими собой, то есть быть субъектами, не может сводиться к культурному и политическому изоляционизму: один субъект должен быть открыт другому субъекту. Вот в этом и заключается разница между «партизаном», который всегда «скрывается» и лишь иногда дает о себе знать, и субъектом, ведущим более полноценное существование.

Однако было бы неправильно совершенно отрицать наш партизанский опыт. «Партизанство», по сути, является одной из стадий становления субъектности: мы осознаем, что должны сопротивляться, и мы сопротивляемся, но у нас еще не достает сил, чтобы всегда это делать открыто и свободно.