Один из основателей ЕС Шарль де Голль

Сегодня мы публикуем эссе еще одного участника конкурса «Моя Европа»

Над старой Европой — частицею материка,
Завис полумесяц, рогами пронзая века,
Померкли столицы, мечетей восточная вязь
Вокруг куполов, колоколен, крестов обвилась.

К каким берегам уплываешь ты, мать и жена?
Европу опять похищают — легенда жива. [1]

Благодаря идеологической работе, которую можно метафорично обозначить как заботу официального белорусского руководства о самом себе, Европа вновь похищена из современного культурного пространства Беларуси. Аналогичным образом организовано исчезновение Беларуси как европейского культурного ландшафта. Для беларусского жителя Европа превращается в своеобразное табу, которое, несмотря на жесткие «отцовские» запреты, хочется нарушить. Происходит интересная трансформация в белорусском коллективном сознании: Европа в культурном смысле оказывается далекой, гораздо более удаленной, нежели в пространственно-временном смысле. Табу всегда соблазнительно. В виду искуственности подобного разделения, наше сознание стремится преодолеть идеологические наслоения и делает это посредством «мечты о Европе».

«Мечта о Европе» — это мысленное отстраивание культурных, пространственных и временных связей с западной цивилизацией. Мысль о табуировании Европы подтверждает также и негативное в целом отношение пожилого поколения Беларуси к европейской культуре, как консервативного слоя населения, которое всегда поддерживает и, если так можно выразится, стабилизирует действующие в обществе табу. С другой стороны, табу теряют свою ценность в первую очередь для молодого поколения, которое стремится его нарушить, тем самым самоутверждаясь. В этом контексте также уместно интерпретировать и актуальность культурных ценностей европейской традиции для части белорусской молодежи.

Для определения того, что есть «мечта о Европе», нам следует обозначить, что мы понимаем под Европой. Концепт «Европа» в течении двадцатого столетия существенно менялся: приобретал различные смысловые коннотации. На протяжении последнего столетия многие метаморфозы (культурные, политические, социальные и др.) трактовались как агония Европы: превращение европейской цивилизации в культуру в «Закате Европы» Шпенглера [2] , констатация нигилизма европейского мышления Хайдеггером и т.д. [3] Некоторые исследователи полагали, что Европа превратилась в музей: о такого рода состоянии цивилизации писал еще Ницше, — когда события, имеющие ценность как бы замораживаются, увековечиваются, монументализируются. Европа понималась как хранилище всевозможных культурных достижений и ценностей, смыслов и аллюзий, под тяжестью которых исчезает сама возможность дышать, и культура гибнет в тиши музейных залов. Именно об этом пишет в Умберто Эко в своем «Маятнике Фуко»: о многочисленных культурных смыслах, об их хаотичной власти, о том, чем загромаждено современное европейское культурное пространство, о его фрагментарности сегодня. [4]

Однако понятие «Европа» имеет и иную перспективу рассмотрения: многоликость и мозаичность может трактоваться как позитивное преобразование. Европа стала множеством вещей, городов, мыслей. Европейская культура перестала быть логоцентричной, признав, что 79 способов приготовления кофе могут быть одновременно истинными. Отныне в Европе господствует принцип плюрализма: истина может присутствовать в двух различных головах, которые проговаривают принципиально противоположные точки зрения об одном и том же предмете. В этом же контексте исчезает понятие центра в европейской культурной традиции — Европарламент может находиться как в Брюсселе, так и в Страсбурге. Иначе говоря, Европа отказалась от Третьего Рима. Вильнюс — такая же часть Европы, как и Париж или Берлин. К примеру, Стамбул может стать сегодня частью европейского культурного ландшафта, мыслимо ли это было еще в середине ХХ столетия?

С понятием центра деактуализируется и значение периферии. Окраин больше нет в силу того, что нет империи в классическом понимании: «Парыж разбурылi». [5]

Данная дихотомия центр — периферия поддерживалась и геополитически, и экономически, и социально, и культурно. Власть, к примеру, персонифицировалась в фигуре короля. В таком случае отказ от вышеназванной оппозиции предполагает иное выстраивание множества значимых связей в обществе и культуре. Иначе говоря, Европа становится формулой, в которой заданы цели, и достижение которых предполагает соблюдение определенных условий, таких как рыночные отношения, соблюдение прав человека, легитимность и прозрачность политической системы и т.д. Именно поэтому и появляется возможность стать членом Европейского союза для Турции при соблюдении определенных, скажем, системных требований.

Безусловно, для европейского сообщества существует проблема культурного равноправия. Ведь само признание того, что существует мир поликультурен, а не монокультурен, всегда исходит от кого-то. При этом не может существовать никаких определенных гарантий того, что утверждение мультикультурности не содержит в себе иерархии, когда речь «будет идти о подлинных французах, об иностранцах — либо интегрированных, либо тех, кто может быть интегрирован — и, наконец, о тех, кого объявляют неинтегрированными или даже неинтегрируемыми». [6]

Для нашего сознания Европа не есть лишь перечень двадцати пяти стран или географически очерченное пространство, для посещения которых необходимо обращаться в посольство за визой. Европа для нас — это скорее универсальный рецепт, формула другой жизни. Вследствие информационной войны между европейским и белорусским сообществами, наше воображение начинает работать над образом Европы, придавая ему сходные с этими строфами эпитеты: «Была прекрасна, как заря, и златокудра, как богиня. Жила свободная от пут дарительница жизни новой, готовая беречь уют в счастливый день и в час суровый». [7]

История Беларуси как некий процесс творилась культурными разрывами, которые влекли за собой утрату преемственности. Однако для интеграции в европейскую традицию нет нужды сегодня заниматься редакцией собственной истории. Под редакцией я подразумеваю прежде всего мифологизацию определенных эпох, удаление от других. При этом отказ от редакции не следует понимать как установку на аисторичность. Следует придерживаться такого подхода к истории, когда событие понимается как нечто уникальное. Такого рода прочтения истории широко известны европейскому дискурсу. Поэтому фрагментарность нашей истории может и не быть актуальной проблемой для современной европейской мысли.

Более того, фрагментарность белорусской истории можно вполне соотнести с мозаичностью самого понятия «Европа». При этом мне видится целесообразным утверждение того, что мозаичность самой идеи «Европы» приводит и к принципиальной негомогенности понятия «европейская мечта», к многоликости европейской мечты.

Сегодня пытаются сравнивать европейскую мечту с американской мечтой, как двумя господствующими типами мировоззрения. При этом многие исследователи полагают, что европейская модель гораздо более жизнеспособна в современном мире, в котором основной тенденцией является глобализация. Так, президент «Фонда изучения экономических тенденций» Джереми Рифкин отмечает следующее: «Американцы верят, что каждый человек может быть самодостаточным островом. Иными словами, они делают ставку на полный индивидуализм и расчет на себя. Но проблема в том, что мы живем в тесно переплетенном мире и уязвимы в отношении явлений, возникающих далеко от нас и не зависящих от нашей воли. Эпидемия САРСа за несколько месяцев облетела мир. Компьютерный вирус в считанные дни выводит из строя целые системы. Финансовый скандал поражает биржи в несколько часов. А террористическое нападение отзывается по всему земному шару немедленно». [8]

Генерал Шарль де Голль говорил о Европе от Атлантики до Владивостока. Европеец в его понимании — это своего рода дух, европейский дух, а не место проживания. В этом контексте наши мечты о Европе вполне осуществимы.

Фрейд утверждает, что мечта проявляется в работе воображения, рождающего образы желаемого будущего, имеет яркую эмоциональную окраску, осознана, прочно закреплена в личности. Динамика мечты в том, что, будучи первоначально простой реакцией индивидуума, на сильно возбуждающую его ситуацию, мечта нередко становится внутренней потребностью личности. [9]

Природа мечтания двойственна: с одной стороны мечтание помогает человеку отступить от цели, заменяя реальное действие воображаемым, что, в конечном счете, может инициировать отказ от цели, с другой стороны именно работа воображаемого может быть элементом для конструирования иных событий, миров.

Таким образом, чтобы вернуть(cя) прекрасную Европу надо вернуть себя (в том смысле, что надо обратиться к себе), обнаруживая то необходимое в желаемом, что способствует его реализации. Тернистый путь в Европу, его исток всегда в акте ответственного самоосмысления.

[1] Григорий Померанц. Похищение Европы // http://www.interlit2001.com/berlin-18.htm
[2] Шпенглер  О. Закат Европы. Новсиб., изд. Наука, 1993.
[3] Хайдеггер  М. Европейский нигилизм//Время и бытие: Статьи и выступления. М., Республика, 1993.
[4] Эко  У. Маятник Фуко. СПб. Изд. Симпозиум, 2002.
[5] Акудович  В. «Разбурыць Парыж»/Фрагменты № 3-4. Вильнюс, изд. «VILSPA», 2000.
[6] Ален Бадью «Апостол Павел. Обоснование универсализма». СПб. Университет. Книга. 1999.
[7] Григорий Померанц. Похищение Европы // http://www.interlit2001.com/berlin-18.htm
[8] Jeremy Rifkin. The European Dream: How Europe’s Vision of the Future Is Quietly Eclipsing the American Dream. New York: Jeremy  P. Tacher / Penguin. New York. 2004
[9] Фрейд  З. Тотем и табу. М., изд. АСТ, 1997.