Книга В. Мацкевича «Вызывающее молчание»

Владимир Мацкевич. Вызывающее молчание. - М.: «Вариант», 2006. - 240 с.

«Неизбывное одиночество» – красивое словосочетание. Трагическое состояние. Поскольку люди, если они не Бог, обречены на социальность, общность, общественность, коммуникацию (то есть связь) друг с другом. Про одиночество говорит сам Владимир Мацкевич, про его «неизбывное одиночество» вторят критики. Про тотальное непонимание окружающих – опять же всегда знал Мацкевич. Одиночество – это прекрасно. Когда ты его уже пережил и присвоил. Поскольку после невыносимого дискомфорта, от которого не было избавления 24 часа в сутки, ты вдруг обретаешь твердую почву, достаточно даже маленького островка, на котором можешь обосноваться, назвать его своей личной территорией и охранять его, но в то же время оставить границы открытыми. Опять же для понимания, для установления связи с другими, для совместного действия, или индивидуального действия в конце концов, которое, тем не менее, будет прочитано и понято хоть кем-то. Иначе одиночество непереносимо.

Об этом, или о чем-то в этом роде, писал (разве что ничего не говоря об открытости границ, поскольку сам В. В. предпочитает громоздить баррикады) Владимир Мацкевич в своем LiveJournal, комментируя в 2006 году выход книги «Вызывающее молчание», основные главы которой были написаны еще в 2000 году и получили известность «кое-где» и «кое у кого» под названием «Про яйца, что в диалоге курицу мучат», или просто «Про яйца». Сюжетом для текста послужил диалог общественно-политических сил Беларуси «О конституционных противоречиях» (президент, который первый беларусский: он жив или мертв?) под эгидой ОБСЕ. В 2006 году, решив придать «виртуальному» тексту материальное воплощение, Мацкевич меняет название – эпатажное на парадоксальное, поскольку «молчание в диалоге» – это действительно «вызывающе». Ну, а молчание по поводу этого «вызывающего молчания» – совсем уж вызывающе. Я имею в виду реакцию на печатный текст. Таким образом, мы сразу же врубаемся в некоторую двусмысленную ситуацию по поводу молчания, что, впрочем, не удивительно для нашей мерцающей страны – «Советской Белоруссии–Беларуси сегодня». И книга ничуть не потеряла в своей актуальности: где-то на горизонте снова замаячила перспектива очередного общественно-политического диалога под присмотром все той же Европы. А вместо обсуждения – вспыхнувшая среди христиан «Нового поколения» полемика по поводу употребления мата в тексте (в эпоху постмодерна все же живем, чему тут удивляться; я вот только не поняла, чего так долго Владимир Владимирович оправдывается по этому поводу?) да две предваряющие книгу рецензии – не рецензии даже, а отзывы.

В общем-то, эти две рецензии-отзыва исчерпывающе представляют данную книгу и ее автора: что называется – ни добавить, ни убавить. Бессодержательная (поскольку насквозь метафорически-поэтическая) и сдержанно-панегирическая рецензия Максима Жбанкова (Интеллигент как дохлая собака. Заметки на полях книги, которой нет.) предназначена для профессиональных интеллектуалов и посвященных, тех, кто лично знаком с Владимиром Мацкевичем, не видит в нем ничего демонического и опасного, у кого вся мысле(жизне)деятельность автора вызывает восхищенное сожаление (какой умище для общества пропадает!).

Вторая, литературно-жанровая, рецензия Ганны Кислицыной (Маўчанне як выклік, альбо Споведзь беларускага интэлектуала.) направлена скорее на иных любителей почитать, чтобы изначально пресечь их всякие беллетристические ожидания. Сп. Кислицына сходу предъявляет тест для желающих прочитать книгу от начала и до конца; те, кто проходит данный текст, могут спокойно читать, те же, которые споткнутся на первом же абзаце или так и не вспомнят, кто такой Ким Хадеев, могут не расстраиваться и не захлопывать книгу сразу же: Ганна предлагает путеводитель по наиболее интересным местам. В частности, можно углубиться в изучение рейтинга имен, приведенного где-то в середине книги, и задаться вполне закономерным вопросом: а почему меня там нет? (Не стоит отчаиваться: лучше быть автором рейтинга, чем его строкой. Так что читатель, вооружись ручкой, бумагой, толикой воображения и составь свой рейтинг.) Или, скажем, сразу обратиться к вставной трагедии с хором и героем. В роли хора – Беларусский Народ, соответственно, героя – автор, а далее, по Ежи Лецу: в настоящей трагедии гибнет не герой, а хор. (Интересно, а стихи для хора тоже Мацкевич писал? Очень недурно. И размер какой-то сложный, наверно, еще древнегреческий.)

Желающие могут перейти к комедии про 22-й пункт Стамбульской декларации ОБСЕ. Можно читать сам текст (не декларации), не обращая внимания на обширные подстрочные комментарии, или, наоборот, читать только комментарии где-то до 100-й страницы, а дальше они уже практически не встречаются. В общем, как говорит профессиональный литературовед Ганна Кислицына, так или иначе, читать надо. Стыдно признаться, но эта рецензия мне как человеку непосвященному больше всего в книге и понравилась. (До сих пор для меня остается загадкой, почему редактор поручил писать рецензию на книгу Владимира Мацкевича, который, как известно, «мыслит категориями», человеку, пишущему рецензии на фильмы? Такова, вероятно, наша постмодернистская селяви: любая кухарка в состоянии оценить текст Методолога и Прогрессора.)

Можно еще припомнить разве что Константина Скуратовича, для которого «Вызывающее молчание» послужило поводом для написания в «Беларусах и рынке» не рецензии, но лишь заметок о (проблеме) гражданственности. Статья называется «Картошка в мундире», и завершается она следующим загадочным высказыванием: «Есть хорошо выполненная чистейшей воды позитивная провокация». И все. И он никак не поясняет своего высказывания: есть провокация, к тому же «чистейшей воды». Кто это трансцендентальное «есть» просек – хорошо, а кому не дано, так и ничего не объяснишь. Но что это за провокация, которая вызывает в ответ молчание, уже вдвойне вызывающее? Случай Скуратовича, выражающегося столь загадочным образом, можно, пожалуй, объяснить мотивом: кукушка хвалит петуха… Но и М. Жбанков, о котором Мацкевич не упоминает в своем тексте, не менее парадоксален: читать – почти невозможно, не читать вовсе – тоже. Ему вторит Кислицына: «кнiгу варта прачытаць». Кому, зачем? Мне не дает покоя один вопрос: почему, ну почему никто не напишет серьезной рецензии хотя бы на один опус Владимира Мацкевича? В противном случае, у него снова появляется повод заявлять о себе как о непонятом и неуслышанном мученике за народ беларусский, единственном, кто «думает Беларусь» по правилам и «подтягивает за уши электорат до желаемого уровня нации» (М. Жбанков).

Нет, вы меня, конечно, извините, но у меня создается впечатление, что мы имеем дело с Президентом № 2, который, как известно, тоже занят крайне неблагодарным делом: пасет свою паству, свой народ, который без него ну ничегошеньки делать не может и пропадет без его каждодневных забот. Только один регрессор, а второй – прогрессор, у одного в качестве средства «народ», а у другого… Собственно, а что у другого? Категории, нечто такое, чего не увидеть и не потрогать («народ» хоть на плакатах можно рассмотреть, по крайней мере отдельных его представителей). Не могу не согласиться с автором, что мышление – это вещь сложная, трудоемкая и, без сомнения, нужная в обществе (государстве), считающем себя современным. Только зачем кричать об этом на каждом углу?

Есть такая штука, как «Пифагоровы штаны», которые равны во все стороны. Посмотришь на такие «штаны» – и сразу понятно: равны. Но найдется группа недоверчивых товарищей, которым мало убедиться в этом воочию, им доказательства нужны. Или теорема Пуаре. Тоже имеет свое доказательство (равно как и многие другие теоремы), которое вряд ли заинтересует кого-либо, кроме определенной группы специалистов. Вот и Мацкевич определяет (методом вычитания) такую группу, кто в принципе осилит его книгу и захочет продолжить общение с автором, обсуждая тонкости «логического и грамматического» прочтения 22-го пункта Стамбульской декларации. Всем понятно (некорректное выражение, но сочтем его некоторым преувеличением), что никакого диалога (двух-, трех- и более-стороннего) не будет. И только Мацкевич берется доказывать эту очевидность, принимая участие как бы в процессе подготовки этого самого «невозможного диалога».

Замечательно! Я думаю, в этом и состоит главная ценность обсуждаемого текста. Но где же тот круг специалистов, который в состоянии обсудить и, если что, опровергнуть это доказательство? Или, напротив, оценить систему аксиом и представленную на ее основе аргументацию выдачей какой-нибудь значительной – по местным масштабам – премией? Мацкевич говорит: нету. Один я такой («потерянный и одинокий на фоне полнейшего игнорирования понимания в общественно-политическом диалоге»). Да вроде как не один. Какую-то цифру в конце своих подсчетов он получает. А все равно обсуждать не с кем и ждать понимания не от кого. Был Ким Ходеев, да и тот весь вышел. И хотел с ним В. В. в минуты полного отчаяния пообщаться, да некогда: диалог организовывать надо. А теперь поздно уже: не ответит Ким Ходеев. Может, В. В. в подсчетах ошибся? Может, не вычитать, а складывать надо было?

Помимо категорий, В. В. поминает еще идеи и принципы, на которых он стоит и впредь стоять будет (собственно, это уже принцип). Что касается идей, то во всем тексте я усмотрела одну – дурно-романтическую идею «вразумить неразумных» в соответствии ли, с помощью ли самой передовой и совершенной методологии. Маловато, конечно. Ну, можно еще идею относительности приплюсовать. А дальше сплошной монолог автора с лирическим героем (это один и тот же экземплификат В. В.) по поводу диалога, для видимости перебитый «черточками». Поэтому идея диалога, видимо, присутствует, но я с этим не разобралась. И никаких новых средств коммуникации (как полагает Ганна Кислицына) Мацкевич не ищет. Напоминаю, он строит баррикаду. Из идей и принципов. Где-то в одной из сносок В. В. рассуждает о неэстетичности и даже глупости образа «бревно в глазу». А как можно вообразить баррикаду из идей и принципов? Нет, не могу, здесь, вероятно, сплошная эстетика и умность. И единомышленников (или инакомыслящих) он не ищет.

Вот с чем нельзя не согласиться, так это с тем, что Мацкевич предельно честен. Он сам все про себя пишет. Читаем, почти как 22-й пункт: «…В тот период, когда писалось “Вызывающее молчание”, состояние автора было очень критичным, может быть, похуже, чем у его ерничающего и иронизирующего героя. Приписывая герою те или иные слова, реплики, состояния, автор преодолевал это в себе самом, избавлялся от мусора и шлака в себе». Поскольку Мацкевич мыслит логически и грамматически корректно, читать совсем легко: состояние критическое («страну насилуют», и кто – государственные мужи!), избавлялся от мусора и шлака, а также от злости. Не понимаю только, зачем во всем этом копаться (если это, конечно, не «Откровение Иоанна Богослова»)? Есть же элементарные правила гигиены (мусорные свалки – рассадник микробов), культурная норма: не следует копаться в чужом грязном белье, если вы не подрабатываете в какой-нибудь желтой газетенке.

Мне вполне резонно можно возразить: но речь идет об общественно-важном деле, о диалоге, черт его подери, общественно-политическом. О судьбе страны, в конце концов. Да полноте! Речь всегда идет об одном и том же, и Мацкевич никогда не скрывает своих мотивов: «Мой интерес состоит в том, что в Беларуси должны быть интеллектуалы, они должны получить право голоса, и я как представитель интеллектуалов требую себе права голоса и требую, чтобы меня слышали». У него, у Мацкевича, на идеальной картинке есть такое место для интеллектуалов, оно должно быть в любой нормальной современной стране (он так полагает, и пока никто его в этом не переубедил). А Мацкевич приехал в Беларусь (из метрополии) и не обнаружил такого места. Теперь он его обустраивает, используя все, что подвернется под руку. Беларусь, например, которую он думает, систему образования, которую он реформирует, гражданское общество, политические партии, средства массовой информации и пр. Например, диалог, теперь уже по второму кругу. И В. В. снова готов предложить свои услуги предпереговорщика и свое «я знаю как».

И дело даже не в том, что Мацкевич разоблачается перед читателем до исподнего (это, если я правильно понимаю, можно назвать эвфемизмом «саморефлексия»), а в том, что исподнее это уж слишком старомодное. Искренность (честность) в публичной деятельности, аналог паррезии [1] в древнегреческом полисе (собственно, половина книги, не посвященная чтению 22-й Стамбульской декларации, как раз и представляет, на мой взгляд, претензию автора занять место человека, изрекающего истину, истинное знание), однако позже подобная практика выродилась в консультирование при царском дворе или говорение всего, что на ум взбредет. Выродилась по причине того, что в демократии, где все имеют равное право высказывать свое мнение, возникает проблема выявления того, кто способен изрекать истину в границах институциональной системы. (Может, поэтому В. В. и увлекло христианство, которое налагает обязательства истины на своих последователей?) Также можно упомянуть доктринерство, разглядеть маску «ученого доктора», гипертрофированное культивирование страдания (за судьбы родины, например). На этот раз в ход пошел Он и Его свет (опять же технология не нашего века), как следствие – проповедь. Ну что тут возразишь?

Владимир Мацкевич – личность сложносочиненная, барочная, исполненная ощущения трагичности и гражданского пафоса. С одной стороны, он – Warwik, граф, делатель королей, а с другой – Йозеф Кнехт (слуга), любитель поиграть в бисер, верой и правдой «послужить категориям». Вопрос не в том, перефразируя М. Жбанкова, с теми ли людьми В. В. ищет понимания и вообще существуют ли такие люди в природе, ясно ли и рационально выражает свои мысли В. В., – вопрос в том, желает ли он сам быть понятым? Возможно, его вполне устраивает роль жертвенного страдальца за место для интеллектуалов в нынешней Беларуси, роль «дохлой собаки», которую, проходя, пинают кто ни попадя. Он хочет быть услышанным. Он хочет, чтобы его слушали. Он хочет проповедовать в собрании… А вот это уже не моя тема.

P. S. У шутки, приведенной в качестве эпиграфа, есть автор: Левинас Э. «Тотальность и бесконечность».

_______________

[1] Что же представляет собой общее значение слова «паррезия»? “Parrhesiazesthai” этимологически означает «сказать всё» - от “pan” (всё) и “rhema” (то, что сказано). Тот, кто практикует паррезию, parrhesiastes, - это тот, кто говорит всё, что у него на уме: он ничего не утаивает, но полностью раскрывает душу и сознание другим людям посредством речи. (М.Фуко. Дискурс и правда: проблема паррезии)