Кадр из фильма «Дитя человеческое» (2006) О фильме

Современные политики идентичности берут начало в своего рода изъяне внутри политической теории, на которой основана либеральная демократия. Таким изъяном является молчание, которое сохраняет либерализм по поводу места и значимости социальных групп. Это направление современной политической теории, истоки которого принято связывать с именем Макиавелли, а дальнейшее развитие – с именами Гоббса, Локка, Руссо и отцов-основателей американской демократии, определяет политическую свободу, противопоставляя друг другу не группы, а государство и индивидов. Гоббс и Локк, к примеру, указывали, что человек в естественном состоянии обладает естественными правами, которые могут быть защищены лишь через заключение общественного договора, не позволяющего индивиду ущемлять права других индивидов в процессе достижения собственных целей.

Современный либерализм в большой степени является ответной реакцией на религиозные войны, бушевавшие в Европе в период Реформации. Либерализм устанавливает принцип религиозной терпимости, в соответствии с которым преследование религиозных целей в публичной сфере не должно ограничивать религиозную свободу других церквей или религиозных групп (как мы увидим далее, во многих современных европейских демократиях так и не произошло полного отделения церкви от государства). Однако, в то время как современный либерализм четко установил принцип, согласно которому государственная власть не может использоваться для навязывания индивидам религиозных взглядов, он оставил без ответа вопрос, до какой степени личная свобода может противоречить праву людей на поддержание определенной религиозной традиции. Свобода, понимаемая не как свобода индивида, а как свобода культурных, религиозных или этнических групп поддерживать своею групповую идентичность, не являлась центральной темой для отцов-основателей, вероятно, вследствие того, что первопоселенцы были относительно гомогенной группой. Говоря словами Джона Джея (опубликовано во втором издании «Федералиста»), «народ ведет свое происхождение от одних предков, говорит на одном языке, исповедует одну религию и привержен одним и тем же принципам».

На западе, политика идентичности берет начало в Реформации. Мартин Лютер утверждал, что спасение может быть достигнуто лишь через внутреннее состояние веры, и критиковал авторитет, который католическая церковь приписывала поступкам – то есть, внешнему следованию неким общепринятым правилам. Реформация, таким образом, определила истинную религиозность как индивидуальное субъективное состояние, разделив внутреннюю идентичность и внешние практики.

Канадский философ Чарльз Тейлор подробно описал дальнейшее развитие политик идентичности. Руссо, во втором «Рассуждении» и «Прогулках», подчеркивает существующую пропасть между нашим внешним «я», которое формируется под воздействием социальных норм и традиций, и нашей истинной внутренней натурой. Счастье лежит в обретении внутренней подлинности. Эта идея была разработана Иоганном-Готтфридом фон Гердером, который утверждал, что истинная подлинность обнаруживается не только в индивидах, но и в народах, в обретении того, что мы сейчас называем народной культурой. Говоря словами Тейлора, «Это могущественный идеал, снизошедший к нам. Он придает моральную значимость некоему соприкосновению с собственной личностью, с собственной внутренней натурой, которая видится ему через угрозу лишиться ее…..в результате социального подчинения».

Представление о пропасти между внутренней и внешней натурой обнаруживается не только в сфере идей, но также в сфере социальной реальности современных рыночных демократий. После французской и американской революций, идеал la carrière ouverte aux talents (фр. карьера открыта талантам) все более реализовался практически по мере того, как традиционные барьеры социальной мобильности исчезали. Социальный статус теперь достигался, а не наследовался, он становился результатом труда, таланта и усилий, а не случайности происхождения. Жизненная история теперь представляла собой поиск путей осуществления собственного внутреннего плана, а не подчинение желаниям родителей, родичей, деревенской общины или священника.

Тейлор указывает, что модерная идентичность является политической по своей сути, поскольку требует признания. Идея, согласно которой современная политика основана на принципе универсального признания, восходит к Гегелю. Все более, однако, представляется, что универсального признание, основанного на общей человеческой природе, становится недостаточно, в особенности для тех групп, в отношении к которым в прошлом применялась дискриминация. Таким образом, современные политики идентичности обращаются вокруг требований признания групповых идентичностей – то есть, публичного утверждения равного достоинства групп, маргинализованных в прошлом, начиная от жителей Квебека и афроамериканцев и заканчивая женщинами, коренными народностями и гомосексуалистами.

То, что Чарльз Тейлор – канадец, не является случайностью. Истоки современного мультикультурализма и политик идентичности во многих отношениях восходят к требованию франкоязычного сообщества Канады признать его права. Законодательный акт 101 от 1977 года нарушает либеральный принцип равных прав индивидов: франкоязычные канадцы имеют языковые преимущества, которых лишены их англоязычные соотечественники. Квебек был признан «особым сообществом» в 1995 году, а в 2006 году – «нацией».

Мультикультурализм, который понимается не только как терпимость по отношению к культурному разнообразию, но и как требование законодательного признания прав расовых, религиозных и культурных групп, в настоящее время признан всеми современными либеральными демократиями. Американская политическая жизнь на протяжении нескольких последних десятилетий вращалась вокруг дискуссий по поводу программы «утверждающего действия» для афроамериканцев, двуязычия и однополых браков, в которых ведущую роль играли ранее маргинализованные группы, требующие признания не только своих личных прав, но также своих прав как членов этих групп. Главенствующая в США локковская традиция личных прав делает попытку отстоять групповые права еще более противоречивой, чем в современной Европе.

Радикальная исламистская идеология, которая является движущим фактором террористических актов на протяжении последнего десятилетия, должна рассматриваться в большей степени как проявление современных политик идентичности, нежели традиционной мусульманской культуры. В этом качестве мы знакомы с ней по более ранним политическим движениям. Тот факт, что она является современной, не делает ее менее опасной, но помогает лучше осознать проблему и предложить возможные решения.

Утверждение, что современный радикальный исламизм является формой политики идентичности, было в наиболее убедительной форме высказано французским исследователем Оливером Роем, в изданной в 2004 году книге «Глобализованный ислам». По мнению Роя, корни радикального исламизма не в культуре, то есть, они не являются чем-то изначально свойственным исламу или той культуре, которая основана на исламе. Наоборот, утверждает он, радикальный исламизм появился лишь тогда, когда ислам лишился своей «привязки к территории», что поставило под вопрос всю концепцию мусульманской идентичности.

Проблема идентичности никоим образом не возникает ни в одном традиционном мусульманском обществе, также как она не возникала в традиционном христианском обществе. В традиционном мусульманском обществе, идентичность индивида определяется его родителями и социальным окружением; все вокруг – начиная от принадлежности к определенному роду и клану и заканчивая государственным политическим строем – связывает идентичность с определенной ветвью исламской религии. Как и иудаизм, ислам является в высокой степени легалистической религией, то есть религиозная вера выражается в следовании социальным правилам, которые определены извне. Эти правила глубоко укоренены в традициях, обычаях, культах и практиках, бытующих в конкретной местности. Традиционная религия не является универсалистской, несмотря на доктринальный универсализм ислама.

Как утверждает Рой, идентичность превращается в проблему именно в тот момент, когда мусульмане покидают традиционные мусульманские общества, например, после эмиграции в Западную Европу. Идентичность человека как мусульманина уже не поддерживается внешним окружением, наоборот, имеет место огромное внешнее давление, вынуждающее подчиниться культурным нормам, преобладающим на Западе. Вопрос аутентичности, которого не существовало в традиционном обществе, появляется вследствие разрыва между внутренней идентичностью человека как мусульманина и его поведением по отношению к окружающему обществу. Четче всего это проявляется на мусульманских вебсайтах, где имамам постоянно задают вопросы, что запрещено («харам»), а что разрешено («халяль»). В то же время, в Саудовской Аравии никогда бы не возник вопрос, «харам» ли пожимать руку женщине-профессору, потому что такая социальная группа просто не существует.

Радикальный исламизм и джихадизм возникают как ответ на этот поиск идентичности. Эти идеологии отвечают на вопрос «Кто я такой?», который задают себе молодые мусульмане в Голландии или Франции, следующим образом: «Ты член всемирной «уммы», которая определяется через приверженность универсальной исламской доктрине, лишенной всех ее местных обычаев, традиций, культов и так далее. Мусульманская идентичность, таким образом, становится предметом внутренней веры, а не внешнего следования социальным практикам. Рой называет это явление «протестантизацией» мусульманской веры, в которой спасение лежит в субъективном состоянии, не совпадающем с внешним поведением. Именно поэтому Мохаммед Атта и другие заговорщики, причастные к терактам 11 сентября, могли употреблять алкоголь и посещать стрип-клубы незадолго до терактов.

Если мы определяем радикальный исламизм как проявление политики идентичности, мы также можем объяснить, чем он привлекает европейских мусульман во втором и третьем поколении. Эмигранты первого поколения не разрывали психологической связи с культурой страны своего рождения, перенося традиционные практики на свою новую родину. Их дети, напротив, зачастую пренебрежительно относятся к религиозности своих родителей, но все еще не могут полностью интегрироваться в общество той страны, где выросли. Завязнув между двумя культурами, с которыми они не могут идентифицироваться, они откликаются на мощный призыв универсалистской идеологии современного джихадизма.

Оливер Рой преувеличивает, называя радикальный исламизм преимущественно европейским явлением. Радикальные идеологии, зарождающиеся на Ближнем востоке, имеют множество других истоков. Саудовская Аравия, Пакистан, Иран и Афганистан являются экспортерами радикальной исламистской идеологии, и Ирак может стать им в будущем. Но даже по отношению к мусульманским странам, анализ Роя не теряет своей значимости, так как именно импорт модернизации в эти страны приводит к кризису идентичности и радикализации. Глобализация, движущими силами которой являются технологии и экономическая открытость, размыла границы между развитыми странами и традиционными мусульманскими обществами. Не случайно такое значительное количество участников недавних террористических актов и заговоров были либо европейским мусульманами, подвергшимися радикализации в Европе, либо принадлежали к привилегированным слоям мусульманских обществ, имевшими возможность контактировать с Западом. Мохаммед Атта и другие организаторы терактов 11 сентября относятся к этой категории, также как и Мохаммед Буйери (убийца голландского режиссера Тео ван Гога), организаторы взрывов 11 марта в Мадриде, террористы-смертники, взорвавшие себя 7 июля в Лондоне, а также британские мусульмане, обвиняемые в подготовке взрывов пассажирских самолетов прошлым летом. Необходимо отметить, что оба лидера Аль-Каиды Усама бен Ладен и Айман Аз-Завахири – это образованные люди, которые достаточно знают о современном мире, чтобы свободно в нем ориентироваться.

Представление о современном радикальном исламизме как о модерном явлении имеет два важных следствия. Во-первых, мы могли наблюдать эту проблему ранее в экстремистских движениях двадцатого века, среди молодых людей, которые становились анархистами, большевиками, фашистами или членами банды Баадер-Майнхоф. Как показали Фриц Штерн, Эрнест Геллнер и другие, модернизация и переход от Gemeinschaft к Gesellschaft [*] представляют собой процесс интенсивного отчуждения, отрицательный опыт которого был пережит множеством людей в самых различных обществах. Теперь настала очередь молодых мусульман. Вопрос, есть ли в мусульманстве что-либо особенное, что усугубляет радикализацию, остается открытым. После 11 сентября, появилось целое научное направление, которое пытается отыскать корни радикального исламизма и терроризма в Коране и мусульманской истории. Однако, важно не забывать, что на протяжении ряда исторических периодов мусульманское общество было гораздо более толерантным, чем христианское. Иудейский философ Маймонид родился в мусульманской Кордове, которая в то время была центром культуры и науки; Багдад на протяжении нескольких столетий был домом для одной из самых больших в мире еврейских общин. Считать сегодняшний радикальный исламизм неизбежным порождением ислама не более разумно, чем видеть в фашизме кульминацию многовековой истории европейского христианства.

Во-вторых, проблема джихадистского терроризма не может быть решена путем привнесения модернизации и демократии на Ближний Восток. Точка зрения, которой придерживается администрация Буша, и согласно которой причина терроризма лежит в нехватке демократии, упускает из виду тот факт, что огромное число террористов подверглись радикализации именно в демократических европейских странах. Модернизация и демократия – замечательные вещи сами по себе, однако в мусульманском мире они чаще усиливают, нежели ослабляют проблему террора в краткосрочной перспективе.

Современные либеральные общества в Европе и Северной Америке, как правило, обладают слабой идентичностью; многие из них гордятся своим плюрализмом и мультикультурализмом, утверждая, таким образом, что их идентичностью является отсутствие идентичности. При этом, существование национальной идентичности во всех современных либеральных демократических государствах является неоспоримым фактом. Однако, природа этой национальной идентичности несколько отличается в Северной Америке по сравнению с Европой. Это отличие помогает понять, почему интеграция мусульман является настолько трудным процессов в таких странах, как Нидерланды, Франция и Германия.

По мнению покойного Сеймура Мартина Липсета, американская идентичность всегда являлась политической по своей природе, что являлось во многом следствием того факта, что сами Соединенные Штаты появились на свет в результате бунта против государственной власти. Американское кредо изначально опиралось на пять основных ценностей: равенство (понимаемое как равенство возможностей, а не равенство результатов), свобода (или анти-этатизм), индивидуализм (в том смысле, что индивиды в состоянии самостоятельно определять свое социальное положение), популизм и laissez-faire. [**] Поскольку эти качества являлись одновременно и гражданскими, и политическими, они теоретически были доступны для всех американцев (после отмены рабства) и не претерпели значительных изменений на протяжении всей истории республики. Роберт Белла в свое время написал, что в США господствует «гражданская религия», которая, однако, открыта для неофитов.

В дополнение к описанным аспектам политической культуры, американская идентичность уходит корнями в конкретную этническую традицию, в частности, Самюэль Хантингтон называет ее доминирующей «англо-протестантской» культурой. Липсет также соглашается, что сектантские протестантские традиции британских поселенцев в Америке сыграли важную роль в формировании американской культуры. Знаменитая протестантская трудовая этика, американская склонность образовывать добровольные ассоциации, а также морализм американской политики являются побочным продуктом англо-протестантского наследия.

Однако, хотя ключевые аспекты американской культуры уходят своими корнями в европейскую культурную традицию, к началу 21 века они потеряли связь со своим этническим прошлым и стали практиковаться подавляющим большинством новых американцев. Американцы работают более усердно, чем европейцы, и по большей части верят – как ранние протестанты, описанные Вебером – что достоинство заключается в морально искупительном труде, нежели в солидарности граждан государства всеобщего благосостояния.

Конечно же, существует множество менее приятных аспектов современной американской культуры. Культура иждивенчества, потребительства, повышенное внимание Голливуда к сексу и насилию, а также бандитская культура беднейших слоев, которую США ре-экспортировали в Центральную Америку – все эти типично американские черты постепенно усваиваются некоторыми иммигрантами. Липсет утверждал, что американское чувство исключительности является обоюдоострым мечом: тот же самый анти-этатистский индивидуализм, который лежит в основе американской предприимчивости, также приводит к тому, что американцы игнорируют закон чаще, чем европейцы.

После Второй мировой войны в Европе было чрезвычайно сильно желание создать «пост-национальную» европейскую идентичность. Однако, несмотря на прогресс в создании мощного Европейского Союза, европейская идентичность все еще во многом остается порождением разума, а не чувства. Несмотря на существование «тонкого слоя» мобильных, космополитичных европейцев, весьма немногие воспринимают себя как настоящих европейцев или, к примеру, испытывают чувство гордости, когда слышат гимн Евросоюза. Отвергнув Европейскую конституцию на референдумах во Франции и Нидерландах в 2005 году, обычные граждане еще раз продемонстрировали элитам свою неготовность поступиться национальным суверенитетом и государственностью.

При этом, многие европейцы испытывают двойственные чувства по поводу национальной идентичности. Истоки современного политического европейского сознания лежат в двух пережитых мировых войнах, причиной которых в Европе принято считать национализм. Несмотря на это, старые европейские национальные идентичности не исчезли. Люди все еще довольно сильно ощущают, что значит быть британцем, или французом, или голландцем, или итальянцем, даже если признаваться в этих сильных чувствах становится не вполне политкорректным. По сравнению с Америкой, национальные идентичности в Европе в большей степени основаны на этнической принадлежности. Хотя все европейские страны выражают свою приверженность идее политического гражданства наравне с США, эта приверженность не всегда с легкостью претворяется в ощущаемое равенство граждан именно потому, что этническое происхождение все еще имеет серьезное значение.

Голландцы, например, хорошо известны своим плюрализмом и терпимостью. Однако, в частной жизни голландец остается довольно консервативным в социальном отношении. Голландское общество стало мультикультурным, не будучи ассимилятивным, что вполне нормально для консоционального общества, которое традиционно было организовано вокруг протестантского, католического и социалистического «столпов». Сходным образом, в большинстве других европейских стран, мультикультурализм, как правило, воспринимается как формат сосуществования отдельных культур, а не как традиционный механизм интеграции иммигрантов в доминирующую культуру (то, что Амартья Сен называет «плюралистическим монокультурализмом»). Многие европейцы выражают сомнение в том, что мусульманские иммигранты действительно хотят интегрироваться в общество, однако те из них, кто желает интегрироваться, не всегда находят радушный прием, несмотря на знание языка и культуры.

В этом случае важно не переоценить различия между США и Европой. Европейцы утверждают, зачастую справедливо, что проблема интеграции иммигрантов (преимущественно мусульман) для них является более сложной, чем для США. Европейские иммигранты-мусульмане, как правило, приезжают в Европу из стран с традиционным общественным укладом. В то же время подавляющее большинство иммигрантов попадают в США из Латинской Америки и не испытывают проблем при интеграции в доминирующую в США культуру, также имеющую христианские корни. Абсолютные цифры также имеют значение: население США насчитывает почти 300 миллионов человек, из них 2 или 3 миллиона – мусульмане. Если бы пропорция мусульман в США была такой же, как во Франции, это количество увеличилось бы до 20 миллионов.

Чем бы ни объяснялась неспособность Европы в полной мере интегрировать своих мусульманских граждан, она уже стала одной из движущих сил терроризма, своего рода бомбой с часовым механизмом. Терроризм, в свою очередь, провоцирует ответную реакцию популистских групп, угрожая, таким образом, самому существованию европейской демократии. Разрешение этой проблемы потребует двустороннего подхода, подразумевающего изменение поведения как иммигрантского меньшинства, так и членов доминирующего национального сообщества.

Первый аспект заключает в себе признание того факта, что предыдущая модель мультикультурализма не прижилась в таких странах, как Нидерланды и Великобритания, и на смену ей должны прийти более энергичные усилия по интеграции иммигрантов в доминирующую либеральную культуру. Старая мультукультуралистская модель основывалась на признании прав отдельных групп. Опираясь на не слишком удачно понятую идею уважения к культурным различиям – а в ряде случаев и на чувство вины за колониальное прошлое – она позволила иммигрантским общинам задавать нормы поведения для своих членов. Либерализм не может быть основан на идее групповых прав, так как не все группы придерживаются либеральных ценностей. Цивилизация Европейского просвещения, наследницей которой является современная либеральная демократия, не может быть нейтральной в культурном отношении, так как либеральные общества имеют свои собственные представления о достоинстве и ценности индивидов. Культуры, в которых не разделяются эти принципы, не должны пользоваться защитой в условиях либеральной демократии. Члены иммигрантского сообщества и их потомки должны пользоваться равными правами как личности, а не вследствие их принадлежности к культурной или этнической группе. Не существует причины, по которой мусульманская девочка должна подвергаться иному обращению, нежели христианская или иудейская девочка, каковы бы ни были желания ее родственников.

Мулькультурализм, в том смысле, в котором он первоначально зародился в Канаде, США и Европе, был в определенной степени «игрой перед концом истории». То есть, культурное разнообразие воспринималось в качестве некоего украшения либерального плюрализма, выражавшегося в желании разнообразить кажущийся конформизм и гомогенность либеральных обществ с помощью этнической кухни, цветных нарядов и народных традиций. Предполагалось, что культурное разнообразие будет практиковаться преимущественно в частной жизни, и не станет угрозой частным правам или существующему либеральному общественному укладу. В тех случаях, когда принцип мультикультурализма все же вторгся в публичную сферу (как это случилось с французским языком в Квебеке), представители доминирующего сообщества не восприняли это отклонение от либеральных принципов как фундаментальную угрозу непосредственно либеральной демократии.

Напротив, отдельные мусульманские общины требуют признания групповых прав, несовместимых с либеральными принципами равенства индивидов - например, требование избирательного применения семейного законодательства (обязательного для всех остальных членов общества). А также право не допускать участия не-мусульман в определенных публичных мероприятиях или право ограничивать свободу слова, если это задевает религиозные чувства (как в случае с датскими карикатурами). В отдельных случаях, мусульманские сообщества выразили открытое желание бросить вызов секулярному характеру политического устройства в целом. Группы такого типа, несомненно, ставят под угрозу права остальных граждан, практикуя принцип культурной автономии вне частной сферы.

В Европе гораздо сложнее призвать мусульман отказаться от групповых прав по сравнению с США, в первую очередь из-за корпоративистских традиций уважения к правам общин и так и не произошедшего полного отделения церкви от государства. Существование финансируемых за счет государства христианских и иудейских школ в ряде европейских стран не добавляет веса аргументам против государственного финансирования религиозного образования для мусульман. В Германии, государство собирает налоги от имени протестантской и католической церквей, а затем распределяет собранные средства среди школ, созданных на базе той или иной церкви (что можно рассматривать как наследие бисмарковского Kulturkampf против католической церкви). Даже Франция, с ее мощными республиканскими традициями, не всегда была последовательна в этом вопросе. После анти-клерикального всплеска времен Французской революции, Наполеон вновь утвердил роль религии в образовании, а также использовал корпоративистский подход к налаживанию отношений между государством и церковью. К примеру, взаимоотношения государства и еврейской общины во Франции находятся в ведении Министерства религиозных культов и осуществляются через еврейскую консисторию, которая послужила моделью для Николя Саркози, принявшего недавно решение об учреждении должности полномочного представителя французского мусульманского сообщества для облегчения переговорного процесса (а также контроля). Даже закон от 1905 года, закрепляющий принцип laïcité (принцип невмешательства государства в дела церкви и наоборот), имеет исключения, как это имеет место, например, в Эльзасе, где государство до сих пор поддерживает школы, действующие под эгидой церкви.

Эти островки корпоративизма, на которых европейские государства продолжают официально признавать общинные права, не вызывали особых противоречий до появления крупных мусульманских сообществ. Большинство европейских стран к тому времени стали совершенно секулярными, так что эти религиозные лакуны казались сравнительно безвредными. Однако, оставаясь отверстиями в стене, разделяющей государство и церковь, они установили важные прецеденты для мусульманских сообществ. Если Европа хочет установить главенство либерального принципов, основанных на правах индивидов, а не групп, ей придется в первую очередь решить проблему этих корпоративистских институтов, унаследованных из прошлого.

Второй аспект решения проблемы мусульманской интеграции затрагивает ожидания и поведение большинства сообществ в Европе. Национальная идентичность все еще понимается и переживается таким образом, что создаются препятствия для иммигрантов, не разделяющих веру и национальность коренных жителей. Национальная идентичность была и остается социальным конструктом, она опирается на историю, символы, героев и нарративы сообществ. Это чувство принадлежности к местности и к истории не должно быть отброшено за ненадобностью, но наоборот, как можно более открыто для новых граждан. В ряде стран, например, в Германии, события двадцатого века значительно затруднили открытое обсуждение вопросов национальной идентичности, но этот диалог должен быть снова открыт в свете проблемы нового европейского разнообразия. Очевидно, что если коренные граждане европейских стран не ценят свое национальное гражданство, трудно ожидать, что иммигранты будут уважать его.

И этот диалог в настоящее время начинается. Несколько лет назад, партия христианских демократов Германии сделала осторожную попытку предложить концепцию Leitkultur – концепцию, согласно которой немецкое гражданство предполагает обязанность придерживаться общепринятых стандартов терпимости и взаимоуважения. Термин Leitkultur – который можно перевести как «направляющая культура», был предложен в 1998 году Бассамом Тиби, немецким ученым сирийского происхождения, и указывает как раз на внеэтническую, универсалистскую концепцию гражданства, которая откроет возможности формирования национальной идентичности для не-этнических немцев. Несмотря на свое происхождение, эта идея подверглась немедленному осуждению как попытка возврата к постыдному прошлому Германии, и христианские демократы быстро отказались от нее. Однако, в течение последних нескольких лет, даже в Германии состоялись гораздо более серьезные политические дебаты о национальной идентичности и массовой иммиграции. Во время проходившего в прошлом году в Германии всемирного чемпионата мира по футболу, умеренное выражение национальных чувств было признано совершенно нормальным и приветствовалось ближайшими соседями Германии.

Несмотря на совершенно отличную первоначальную ситуацию, Европа, вероятно, сможет использовать уроки США в своих попытках сконструировать пост-этнические формы национального гражданства. Американская жизнь полна квази-религиозных церемоний и ритуалов, призванных прославлять национальные демократические политические институты: церемонии поднятия флага, клятва при натурализации, День Благодарения и Четвертое июля. Европейцы, напротив, в значительной степени отказались от политических ритуалов. Европейцы обычно со скептицизмом и недоверием относятся к проявлениям американского патриотизма. Но эти процедуры чрезвычайно важны для ассимиляции новых иммигрантов.

В Европе существуют все предпосылки для создания национальных идентичностей, в меньшей степени связанных с этническим происхождением или религией. Наиболее известным прецедентом является французское республиканство, которое в своей классической форме не признавало отдельные общинные идентичности и использовало государственную власть для гомогенизации французского общества. По мере увеличения угрозы терроризма и городских бунтов, во Франции все более интенсивно обсуждаются причины поражения современной модели интеграции. Возможно, частично эта ситуация сложилась из-за отказа от предыдущей модели гражданства в пользу одной из версий мультикультурализма. Запрет на ношение мусульманских головных уборов, вступивший в силу в 2004 году, стал возвращением к старой концепции гражданства.

С недавнего времени, Великобритания активно использует традиции США и Франции для формирования национальной гражданственности. Лейбористское правительство ввело специальные церемонии для получения гражданства, наряду с тестами по языку и истории. Оно также ввело обязательные уроки гражданского образования в школах. Британия испытала значительное увеличение притока иммигрантов в последние годы, преимущественно из новых стран-членов Евросоюза, таких, как Польша. Как и в США, британское правительство видит в иммиграции ключевой фактор динамичности экономики. Новые иммигранты приветствуются в том случае, если они ориентированы на работу, а не на получение социальных пособий, и, благодаря сходной с США гибкостью рынка труда, в стране существует множество рабочих мест, не требующих особой квалификации.

Однако, в большинстве европейских стран, комбинация негибкого трудового законодательства и щедрых социальных выплат означает, что иммигранты чаще приезжают в эти страны в поисках пособий, а не работы. Многие европейцы заявляют, что скупые социальные выплаты в США лишают бедняков достоинства. В то же время, верным является и обратное: достоинство заключается в работе и вкладе в общее процветание. В нескольких крупных мусульманских сообществах в Европе, более чем половина членов существует лишь на социальное пособие, что несомненно способствует ощущению чужеродности и безнадежности.

Таким образом, европейский опыт не является однородным. Тем не менее, в большинстве стран все же начинается широкое общественное обсуждение вопросов идентичности и миграции, хотя и мотивированное в значительной степени недавними террористическими актами и увеличением популярности крайне правых политических сил.

Дилемма иммиграции и национальной идентичности является отражением более широкой проблемы, связанной с отсутствием ценностей в постмодернизме. Возрастание влияния релятивизма препятствует утверждению позитивных ценностей и, соответственно, коллективных убеждений, которые постмодерные общества требуют от иммигрантов в обмен на гражданство. Постмодерные элиты, особенно в Европе, ощущают, что их развитие вышло за пределы религиозных и национальных идентичностей и достигло более высокого уровня. Однако, если отвлечься от прославления бесконечного разнообразия и терпимости, становится очевидно, что людям, живущим в постмодерном обществе, непросто достичь согласия по поводу того, каково же действительное содержание преследуемого ими общественного идеала,

Процессы иммиграции с особой остротой ставят перед нами вопрос, сформулированный Самюэлем Хантингтоном: «Кто мы такие?». Если наше постмодерное общество пойдет по пути более серьезного обсуждения проблемы идентичности, ему придется отыскать те добродетели, которые в конце концов определяют принадлежность к этому обществу. Если же нет, ему, возможно, придется в скором времени противостоять тем, кто в большей степени осознают, кто они такие.

_______________

* Предлагаемая статья является адаптированным изложением публикации в Journal of Democracy 17:2 (2006) © National Endowment for Democracy and the Johns Hopkins University Press

[*] Процесс перехода от механической к органической социальной солидарности, характеризующий социальную модернизацию. Термины введены Ф. Теннисом в 1887 г. для описания процессов индустриализации и урбанизации (здесь и далее прим. ред).

[**] Laissez-faire, принцип невмешательства ( фр. позволить делать) — экономическая доктрина, согласно которой государственное вмешательство в экономику должно быть минимальным. Обоснована в работах экономистов классической школы политэкономии (в частности, в труде А. Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов»).

© Перевод «Новая Европа»
Переводчик Инна Ромашевская
Оригинал текста