• Колонка автора

Кто лучше: Гитлер или Сталин?

Парламентская ассамблея ОБСЕ недавно проголосовала за принятие резолюции, осуждающей в равной степени сталинизм и нацизм. В Беларуси это решение прошло почти незамеченным, если, конечно, не говорить о том, что многие СМИ упомянули факт принятия резолюции.

В соседней России начали говорить о том, что такая резолюция является очередным коварным ходом Европы, желающей окончательно уничтожить Россию и российское влияние в мире. Вполне предсказуемая реакция, суть которой достаточно давно подметил известный философ Мераб Мамардашвили, когда говорил об инфантильной манере задавать «великий» вопрос: по какую сторону Пиренеев больше уважают русского человека? Исходя из логики этого вопроса, становится ясно, что все же русского человека по ту сторону Пиренеев «не уважают».

Если оставить в стороне «антироссийские» интересы Европы, о которых часто говорят любители конспирологического мышления, и поразмышлять несколько иначе о причинах принятия резолюции, то становится понятной одна вещь, а именно: философия жизни и политики в Европе отличается от такого же рода философии у нас, в Беларуси и России. Почему у «нас»? Потому что у «нас», во-первых, общее прошлое, транслируемое в наше настоящее, а во-вторых, кажется, намечается и общее будущее. Ситуация, при которой резолюция прошла практически незамеченной в Беларуси, ничем не лучше той волны критики решения Парламентской ассамблеи ОБСЕ, которая поднялась в России.

Один из важнейших аспектов европейской философии жизни и политики связан с постоянной рефлексией по поводу прошлого Европы. В Беларуси и России тоже думают о прошлом, однако это думание явно отличается от европейского. Если в Европе стараются избавляться от одиозных событий прошлого на уровне социальной практики, создавая институциональную поддержку для демократических ценностей, то у нас дума о прошлом обычно сводится всего лишь к констатации двух моментов: «было и было». Или, в лучшем случае, заявляют о том, что «было ужасно», но больше вопросов не задается, и уж тем более мало что делается для того, чтобы ужасное прошлое «не повторилось».

Если подумать о причинах такой недорефлексии в Беларуси и России, то можно сказать, что у нас не произошел ряд важных вещей, случившихся в Европе на протяжении ее долгой истории. Одна из этих вещей - отделение общества от государства, становление субъектности общества по отношению к государству. В истории Беларуси и России, современной и не очень, есть пока что только примеры того, как государство и общество воспринимались неразделенными, цели общества и государства объявлялись тождественными. Вся общественная жизнь воспринималась через феномен государственности, за пределами которого ничего нет, никакого общества, со своей культурой, с альтернативными ценностями.

Именно поэтому произошло и происходит до сих пор отождествление сталинизма со всем тем, что происходило в 30-е годы ХХ века в СССР. Потому и тяжело окончательно признать сталинизм преступлением, так как окажется, что таким образом вся история СССР определенного периода, истории жизни советских людей превращаются в ничто, ничего не остается в запасе, никаких «свершений». Отсутствует представление о том, что сталинский режим, невзирая на всю его мощь, тем не менее существовал в условиях богатой культуры, гуманистической по сути, которую он же поэтапно уничтожал, но не в силах был уничтожить полностью.

Денацификация Германии была трудным процессом, однако этот процесс стал возможен не только благодаря внешним факторам, таким, как наличие иностранной администрации в Германии после войны. В самой Германии наступило осознание того, что немецкая культура и немецкая общественная жизнь отнюдь не сводятся к узким рамкам нацизма. Десталинизация станет возможной тогда, когда российское и белорусское общество поймут эту же истину: политические режимы меняются, а само общество остается, и главным свершением общества может стать не только сталинская модернизация, но и признание ее цены, а также подлинное желание использовать другие средства для достижения целей, выглядящих «исторически необходимыми».

Часто говорят о том, что современные политические режимы в России и Беларуси не заинтересованы в критике сталинизма, так как применяют до сих пор мобилизационные и авторитарные практики, свойственные эпохе Сталина. Однако еще один секрет нежелания критиковать сталинизм заключается в том, что антропологическая ситуация в России и Беларуси не так уж сильно изменилась по сравнению со сталинской эпохой. В общественном сознании насилие до сих пор принимается как основной способ решения поставленных задач. И не имеет значения тот факт, какого рода это насилие: физическое, как в эпоху Сталина, или символическое, как в наше время. Проблемы бюрократического произвола или распределения студентов выглядят не так страшно, как убийства невиновных людей в сталинскую эпоху, но это модели поведения, порожденные некой общей тенденцией, а именно привычкой к насилию, сложившейся в нашем обществе.

Установка на насилие стала в нашей политической культуре доминантной достаточно давно, у такой установки есть «исторические корни», и из области политической культуры эта установка успешно транслируется во все остальные сферы общественной жизни. Для граждан Беларуси и России принятие насилия стало частью повседневной жизни: понятно, что люди не хотят, чтобы их убивали, чтобы наблюдался рост преступности, но при этом большинство населения игнорирует насилие на другом уровне, на уровне отсутствия свобод гражданского и политического характера.

Вместе с идеологией отождествления общества и государства, описанной выше, признание насилия является частью ценностей того типа «авторитарной личности», о котором писал Эрих Фромм, пытаясь объяснить, почему сталинизм и нацизм стали возможными: массовое наличие таких личностей и обусловило во многом приход к власти Гитлера и Сталина. И нельзя утверждать однозначно, что такого рода тип личности отсутствует в современной Беларуси и России, скорее он до сих пор присутствует. Свободные люди в состоянии анализировать собственное прошлое и извлекать из него уроки, признавая свои ошибки, а вот «авторитарные личности» по прежнему восхищаются Сталиным и Гитлером, даже зная о количестве жертв той эпохи. Что это, как не цинизм? Например, в школьных учебниках истории в Беларуси слово тоталитаризм стыдливо заменено на понятие «советская государственно-политическая система».

Молчание в Беларуси по поводу резолюции Парламентской ассамблеи ОБСЕ или критика этой резолюции в России обозначают только одно - эпоха сталинизма до сих пор не преодолена, не только на символическом уровне, но и на уровне социальной практики. Совершенно неважно, какие именно доводы приводят критики резолюции: умаляет ли она победу СССР в войне против фашистской Германии, уравнивая участников войны, или эта резолюция уничтожает героическое прошлое и свершения сталинской эпохи.

Эти доводы не являются важными именно потому, что они не основаны на ценностях, являющихся подлинными. Европа сделала свой ценностный выбор, определив, что геноцид и массовые жертвы недопустимы, а мы пытаемся объявить ценностями все, что угодно, кроме человеческой жизни. Победа СССР в 1945 году, например, ценна не потому, что это была победа Сталина, возглавлявшего СССР, а потому, что благодаря этой победе нацисты не могли больше убивать людей, и стоит признать, что если мы осудим сталинизм, то такой трактовке Победы ничего не сделается, она никак не пострадает.

Таким образом, на вопрос о том, кто лучше, Гитлер или Сталин, хочется ответить так: оба хуже, если сравнивать их не друг с другом, а на основании более важного критерия, делая ценностный выбор между свободой и несвободой, между жизнью и смертью. Именно этот выбор многие вынуждены были делать в эпоху нацизма и сталинизма.