Публикации
День Победы над фашизмом и стереотипами
Один из знаменитых лозунгов советской эпохи, часто звучавший в очередную годовщину Победы, указывал на то, что «никто не забыт, ничто не забыто». Историческая память выглядит в этом лозунге совсем не похожей на обычную, человеческую память, для которой свойственно забвение. Однако, с течением времени, одни и те же факты истории Второй мировой войны стали интерпретироваться различным образом.
Память о войне постоянно подвергается критической переработке. Такая «переделка прошлого» часто вызывает сомнения и споры. Но она является нормальным процессом превращения фрагментированной памяти о войне в историю события, рассказанную наиболее полным образом, историю, все менее и менее идеологизированную.
Память vs. история
В Беларуси процесс превращения «памяти» о войне в «историю» идет крайне болезненно и сложно. Это происходит не только потому, что война была для общества трагедией, последствия которой не дают нам возможности рассуждать о событиях отстраненно. Дело еще и в том, что память о войне сегодня является важным ресурсом для политической аргументации и, одновременно, своеобразным способом интеграции белорусов в национальное сообщество. Правда, при этом редко звучит понятие нации, как в советские времена, когда победителем объявлялся единый «советский народ», на самом деле состоявший из множества этнических групп.
В сегодняшней государственной идеологии, унаследовавшей во многом советские подходы к историческим фактам, Великая Отечественная война стала единственным событием истории, масштабность которого должна превратить белорусов в народ с героическим прошлым.
Пересмотр советской интерпретации истории войны, лежащей в основе государственной идеологии, практически невозможен, и не только потому, что любая критика поставит под вопрос основу концепции идентичности белорусов, выстраиваемой государством. Речь идет еще и о легитимности нового государственного порядка, основанной на демонстрировании преемственности по отношению к «героическому прошлому». Государство, в лице вполне определенных своих представителей, гарантирует обществу сохранение достижений предыдущих поколений, обещает «никому не отдать Победу».
Такая тенденция идеологического использования памяти о войне появляется еще в советскую эпоху. Не случайно, например, что многие известные военные мемориалы, такие как Хатынь или Курган Славы, появились не сразу после Великой Отечественной войны, а спустя двадцать лет после ее завершения. Как раз в середине 60-х гг. ХХ века к власти в БССР пришла генерация выходцев из партизанского движения, одним из ярких представителей которой был Петр Машеров. Интенсивное увековечивание подвига участников войны в то время было не просто желанием сохранить память о ней. Это должно было еще подчеркнуть единство «партии и народа», продемонстрировать легитимность власти Коммунистической партии, приведшей к победе в войне.
Сопротивление vs. коллаборация
Кроме государственной версии событий истории войны можно еще ознакомиться с конкурирующей концепцией, появившейся не так давно в средствах массовой информации и в умах политиков и историков. Согласно этой концепции, Великая Отечественная война стала двойным несчастием для беларусского народа, пострадавшего не только от нацистской оккупации, но и от возвращения советских войск, так и не давших белорусам создать национальное государство. В рамках этой концепции коллаборация и сопротивление, имевшие место на территории Беларуси в годы Второй мировой войны, а также другие события и факты рассматриваются с точки зрения «интересов нации» и приобретают иное значение.
Сила этой концепции заключается в признании интересов нации как одного из ведущих мотивов наших действий сегодня. Но ее же слабость кроется в идеологичности и отрицании фактов, не укладывающихся в схему «национального объяснения».
Государственная идеология vs. национальная идеология
Очевидно, что мы должны стремиться к тому, чтобы равным образом преодолеть и советские подходы, сохраняющиеся в государственной идеологии, и радикализированную «национальную концепцию» происшедшего, постаравшись описать события войны на территории Беларуси как можно полнее и объективнее. На историю Великой Отечественной войны можно попытаться посмотреть не только с точки зрения ее полезности для политиков или идеологических работников, но и с точки зрения осмысления опыта войны в более широком антропологическом контексте.
Война была прежде всего человеческой трагедией, трагедией распада структур общества, она было «травмой» для общества. В рамках такого подхода многие события войны действительно начинают выглядеть иначе, и это не означает конец какой-то исследовательской программы академического изучения войны, превращение истории войны в литературное или философское описание. Открываются новые возможности для ее изучения и сохранения исторической памяти.
Война, в которой участвовали все
Например, история партизанского движения не будет рассматриваться только как иллюстрация «всенародного характера» сопротивления оккупантам или проявление «нацыянальнага супраціва». Партизанская война ведь известна, по выражению Г. Мюнклера, своей «специфической безжалостностью действий». Если солдаты регулярной армии защищали гражданское население, то партизаны выживали именно потому, что гражданское население защищало их.
Действия немецких солдат в Беларуси всегда затрагивали гражданское население, служившее им защитой, а потому количество жертв среди мирного населения всегда было высоким. Таким образом, проблематика истории партизанского движения не сводится только к тому, чтобы обозначить политическую ангажированность его участников, но и к описанию «среды», то есть того мирного населения, среди которого действовали партизаны, и которое в советскую эпоху было объединено в однородную группу при помощи ярлыка «проживавших на оккупированной территории».
Мы знаем о войне не так много, как нам кажется. Наши знания и наша память о войне связаны со временем, в котором мы живем, и идеологическими доктринами. Однако если мы хотим, чтобы историческая память не приобрела черты человеческой, не стала бы всего лишь постепенным забвением, мы должны сделать то немногое, что можем сделать. Нужно позволить нашему сомнению стать важным мотивом наших действий, посмотреть на историю войны с разных точек зрения, постараться как можно полнее описать события и факты военной истории.
С Днем Победы!
См. также фоторепортаж с Дня Победы в Минске.
Реклама
Новости от redtram
Еженедельная рассылка
Проекты
 |
 |
| Журнал | Серия "Новая Эўропа" |
| Поисковое продвижение сайта с гарантиями за результат |
И все же исходный и заключительный тезисы автора слабо соотносятся между собой. Возможно ли совместить честного перед собой и перед своей профессией историка (позицию, которую, по-видимум отстаивает автор) и всей государственно-идеологической машиной, которая пытается учредить единую и единственную интерпретацию победу исключительно в своих корысных целях (а не для обеспечения объективности и разностороннести подходов, о которых говорит автор)? Проще говоря, что дает основания говорить, что попытки современного беларусского государства являются "историей события, расказанной наиболее полным образом"? Ведь опять же, как и случае с государственными СМИ, мы имеет то же "разнообразие" и "полноту происходящего", которые странным образом не совпадают с реальностью нашего существования (если только мы не начинаем верить в реальность происходящего на экранах и страница официальной прессы, сознательно не замечая противоречий).
И потом, можем ли мы четко аналитически разделить, какое "воображаемое сообщество" создается в данном случае - национальное или государственное? Несмотря на близость этих понятий, думается, что в данном случае мы имеем дело с квази-национальным, за которым в конечном счете стоит государственное. Но что такое "государственное сообщество"? Или, если более радикально, что такое "государственное общество"? Не является ли такое общество "обществом для государства", а не наоборот? Но оставим последний вопрос открытым.
Немного странным показался тезис автора о том, что свойство забывания является свойством человеческой памяти, а не социальной. Почему забывание не свойственно или не может быть свойственно и обществу в целом? Не в этом ли, кстати, может заключаться продуктивный способ преодоления трегедий и потрясений? Не через сознательное ли забвение как прощение (амнистию vs. аменизию) мы в обыденной жизни разрешаем конфликты и преодолеваем сложные ситуации.
Если так, то почему и общество не может быть рассмотрено как индивид, который готов нечто простить нечто остальным, а не постоянно (ежегодно!) припоминать его всем и вся? Из такой позиции, следовало бы, что беларусскому обществу стоило бы не пытаться воспроизвести "историю события, рассказанную наиболее полным образом", но, наоборот, сделать наконец радикальный жест сознательного забвения (как прощения) этого события и, наконец, проститься со своим прошлым, чтобы начать существовать настоящим и будущим, а не ностальгировать по славному боевому прошлому. Несмотря на то, что данная история все еще свежа в памяти старшего поколения, тем не менее она по своей сути уже мифична - так же мифична, как и подвиги князей ВКЛ, но в таком случае, следует признать, что нет никакого, в том числе идеологического, противоречия, между советизированным квази-национальным нарративом и отдельными националистическими интерпретациями. Однако сегодняшняя власть всячески пытается утвердить приоритет недавней истории (истории, у которой есть свидетели и, таким образом, более удостоверяемой в своей подлинности и оживленности), нежели великие свершения предков, которые жили в до-советской Беларуси. Другими словами, оппозиция "мифичность" и "реальность" истории в данном случае условна, если не сказать идеологична. И именно от этой оппозиции необходимо уходить, если занимать критическую (историческую) позицию.
Возвращаясь к теме прощения и прощания с прошлым, разве это не кажется странным, хотя бы на интуитивном уровне, что в Беларуси по-прежнему не могут простить эту трагедию войны (странным образом понимаемую как победа, как если бы в войне действительно могут быть победители). Почему так насточиво повторяется фраза "никто не забыт, ничто не забыто!" К кому адресовано это послание? Да, безусловно, работа памяти необходима для функционирования общества, но думается, что прощение не противоречит памяти, не подразумевает тотального забвения. Скорее наоборот, это другая форма памяти, прощения как сознательного примирения, а не скрыто воинственного напоминания о том, что "никто не забыт, ничто не забыто". Возможно, прощение как подлинное примирение (а не освобождение от немецко-фашиских захватчиков, захватчиков, захватчиков...) могло бы стать следующим этапом в становлении этой самой социальной памяти в Беларуси. Но для этого, видимо, необходимо очередное освобождение - освобождение от захваченности прошлым, освобождение от глубоко затаенных обид, освобождения от желания рассказать событие во всей полноте, освобождения от стереотипов и еще много разных освобождений.
В общем-то, если попытаться понять сегодя, возможно, не в строго историческом смысле, данное Событие, к которому отсылает нас официальное празднование той победы, то скорее стоит признать, что день Победы должен стать днем Прощения. Прощения, в котором будет одновременно присутствовать и память события и его прощение. Или, словами одного киногероя, цитирующего классика, "забывать - это человеческое, прощать - это божественное" (to forget is human and forgive is divine) . Поэтому если уж идти по пути отказа от человечности памяти, то, наверное, по пути божественного, а не государственно-идеологического. Так что, будем надеется, что когда-нибудь на 9 мая в Беларуси будут висеть плакаты
"с днем Прощения!"
Прошу также прощения и у автора, если что-то не так было понятно.
С уважением,
Искренне ваше
Никто.жж.ство
В тексте нет идеи о том, что государственная идеологическая интерпретация событий войны является полной и объективной, я утверждаю обратное. Можно сказать, что есть академическая история и массовое сознание, в котором присутствуют определенные стереотипы, определённая картина войны. Именно за массовое сознание борется государство, преследуя свои цели (частично эти цели полезны, а частично – нет). Но и академическая история у нас не является академической, то есть обладающей определённой свободой в выборе исследовательских программ, историки не отделились от власти, вернее, власть никак не может оставить историков в покое (об этом хорошо пишет Линднер, анализируя отношения власти и историков в Беларуси, в том числе и сегодня). Я выступаю за то, чтобы академическая история имела автономию, а это, в свою очередь, позволило бы изучать войну более объёмно, объективно (в том смысле, насколько такая объективность возможна, в интеллектуальном плане). А это привело бы и к тому, что картина войны в массовом сознании стала бы несколько иной. Также я говорю о том, что кроме государственной версии войны существуют и другие её интерпретации (нечто большее, чем совокупность индивидуальных памятей), то есть «национальная» концепция событий, имеющая свои недостатки. И, в конечном итоге, речь идёт о том, как можно попытаться создать в нашем обществе какое-то представление о войне, которое было бы более рефлексивным, преодолевая и учитывая множество своеобразных препятствий и факторов: идеологическое манипулирование государства, наличие индивидуальных памятей о войне, «национальную картину» и так далее. Но это представление не должно быть тоталитарным, оно должно быть просто рефлексивным.
По поводу роли забвения. Кто-то, кажется, Фрейд, сказал о том, что наличие слишком большого количества воспоминаний является поводом для истерии. Это можно сказать и об обществе, в котором во время празднования Дня Победы фактически воспроизводится конфликт, а не преодолевается (я даже думаю, что образ фашизма неявно проецируется в виде угрозы Запада сегодняшней Беларуси). И я выступаю за общественную рефлексию, которая должна приводить не к «забвению» или «прощению» вообще, а к более сложным процессам постепенного расставания с прошлым, для настоящего и будущего. Но эти процессы невозможны без восстановления полноты картины происходящих событий, то есть без свободных исторических дискуссий и исследований на тему войны, имеющих выход на общество. Радикальный жест забвения возможен только в этом случае, хотя я не понимаю, зачем он должен быть столь радикальным, это не совсем естественно. Я считаю фразу комментатора о том, что надо освободиться от «желания рассказать событие во всей полноте» элементарным хулиганством, хотя согласен с идеей рефлексивного забвения.
Ну что же, мы (уж простите за такую величавость, которая присуща нам в силу нашей литературной роли) рады, что наша "хулиганская выходка", как Вы изволили выразиться, спровоцировала некоторую дискуссию. Но давайте продолжим.
Спасибо за уточнения Вашей позиции, поскольку в какой-то момент нам начало казаться, что Вы как бы (в определенной степени, в определенном смысле) начали солидаризироваться с политикой нынешних властей в подходе к празднованию дня Победы. В частности, на мысль об этом навел второй абзац Вашего текста.
Однако одновременно за прояснением некоторых позиции возникли и определенные вопросы. Вы говорите о том, что, с одной стороны, историкам необходима автономия, но, с другой - о необходимости влияния и определения массового сознания. Не кажется, ли Вам подобная установка не совсем корректной? Да и в принципе возможна ли неискаженная трансляция знаний от историков к "массовому сознанию" (не говоря уже о необходимости "властного фильтра"? И насколько корректно полагать, что массовому сознанию вообще присущая какая-бы то ни было рефлексивность в отношении истории (даже их собственной), в которой их хотят или хотели бы заинтересовать историки? То есть вопрос в том, что в принципе историки могут сказать "массовому сознанию", а также что "массовое сознание" готово услышать от историков, и насколько подобная связка может обойтись без заинтересованных посредников?
Интересно было бы также поразмышлять и услышать Ваши идеи относительно проблем "национальной" интерпретации. С одной стороны, национальная интерпретация имеет свое право на существование. Даже можно сказать больше, без "своих" (национальных) побед и героев, крайне сложно утверждать национальную идентичность, если не сказать невозможно. С другой стороны, "национализация" военных побед легко уязвима, поскольку происходит "присвоение" тех или иных событий, которые "изнутри" имеют гораздо более сложную конфигурацию. Беларусский же случай довольно странный: государственный вариант и национальная интерпретация не совпадают между собой. И, наверное, важный аспект критической позиции заключается в том, чтобы на это различие указывать, а не пытаться признавать за попытками госидеологизации создание или укрепление национальной идентичности.
Касательно темы забвения и прощения, хотелось бы вспомнить о том опыте переосмысления своего "поражения", который пережила Германия. Кстати, можно было бы вспомнить К.Ясперса (философа и историка) с его "вопросом о вине", где вопрос соотношения вины и нацизма рассматривается в уни
версальной рамке. И в этом можно увидеть продуктивный ход критики как национализма, так и национальных "побед". После второй мировой (для всего цивилизованного человечества) уже не может быть ни побед, ни тем более чьих-то побед. И здесь вопрос: почему беларусское общество не извлекло своих уроков из этих побед? Почему "победа" никогда не была серьезно поставлена под сомнение, причем не столько с национальных позиции, сколько в более универсальной, человеческой перспективе?
Разве не звучат какой-то наспешкой все эти "(а) мы победили!". Или может быть так - "(зато) мы победили!"? И здесь проблема не в том, что победа не может укреплять национальные чувства, но в том, что о победе, и уж в особенности об этой "победе", невозможно говорить всерьез на официальном уровне. Беларусская же пропаганда (наследуя советской) говорит об этой победе всерьез, словно эта победа была одержана вчера, чем приводит в полное недоумении и смятение европейских дипломатов. Косвенно об этом говорит и количество иностранных (а также их состав) на параде. Все эти официальные мероприятия проходит исключительно с ориентацией на внутреннего зрителя, словно внешнего мира вообще не существует. "Фашистской Германии не существует, и тем лучше для нее, - а мы помним про "коричневую чуму"? Проблема в том, что и Германия и Европа в целом серьезно переосмыслили этот опыт и сильно изменились за этот период (попрощались с прошлым через взаимное прощение), но нам по-прежнему что-то не дает покоя, так что мы не можем ни простить, ни проститься. Опять же, прощение - это черта сильного, т.е. победителя. Каков смысл рефлексивных обсуждений и воспоминаний, если за ними не стоит готовность прощения? Возможно, единственное, чем можно оправдать подобную усиленную работу памяти, это тем, что припоминая "другие истории" придет понимание, что в действительности событие крайне сложно и свою "правду" имеют и другие участники события, а следовательно единой правды нет и лучше способ понимания - это взаимопонимание и примирение, а не самодовольное утверждение своего превосходства победителей. В конечном счете не это ли и послужило одной из главных причин войны (и других войн) - желание превосходства? Но в момент празднования об этом почему-то забывают (заметьте: именно забывают, хотя это именно то, о чем стоило бы помнить).
Ну и последний пункт насчет воспоминаний и истерии. Тут, действительно, Ваша отсылка к Фрейду более чем уместна, поскольку позволяет поставить нам вопрос, как он и есть: празднование Победы - это больше истерия или история? Доказательств в пользу первого, пожалуй, чем в пользу второго. А если так, то, по-видимому, тут проблема не только исторического характера и подходить к ней нужно не только с историческими методами, согласитесь. Та постепенность "восстановления картины" имеет и другие коннотации, поэтому не кажется ли Вам, что с этой постепенностью расставания мы немного затянули и, возможно, необходимо прибегнуть к более радикальным методам лечения?
По поводу связи между академической историей и массовым сознанием хочу сказать. Во-первых, между этими двумя крайностями есть то, что можно назвать научно-популярной литературой (элементы этого есть и в Беларуси, хотя и не по этому периоду, но я указываю на одну из возможностей трансляции знания путём не слишком сильной его вульгаризации), во-вторых, есть школьное образование, которое тоже имеет значение. Массовая школа влияет всё же на массовое сознание, по крайней мере, это отмечают даже преподаватели ЕГУ, сталкиваясь с воззрениями белорусов, приехавших учиться в ЕГУ после школы, уже во многом индоктринированных при помощи государственной идеологической машины ( а это, по идее, те белорусы, которые делают некий выбор, чуть более ответственный, зная ситуацию с ЕГУ).
Я указываю способы изменения массового сознания, о которых думаю я, есть и другие способы, в виде «радикальных жестов», вроде того, как канцлер Вилли Брандт неожиданно опустился на колени перед мемориалом жертв Варшавского гетто в 1970 году, а потом и был подписан договор об урегулировании границ. Все эти способы, как понятно, не выглядят «низовыми», то есть исключительно общественными инициативами, нужна, в том числе, и воля государства, которое пока что иначе видит всю ситуацию. Тем не менее, хочется, чтобы что-то было готово к изменениям, пусть бы и в плане автономии исторических исследований. Нуждается ли массовое сознание в чём-то, относящемся к истории войны? Оно нуждается в хоть какой-нибудь версии прошлого, этот вопрос возникает у людей, на повседневном уровне. Кроме этого, существует понятие коллективной идентичности, в рамках которого прошлое имеет значение. О школьном образовании хочу лишь добавить, что в ряде стран Европы реализовывались проекты совместного написания школьных учебников, межнациональных, это интересная практика. Кстати, в немецких учебниках о войне (насколько я читал об этом) акцент делается именно на переживании опыта войны (письма солдат и прочее), кроме каких-то базовых идей ( в белорусских учебниках иной подход).
Переосмысление нацизма в Германии прошло достаточно успешно, в том числе и потому, что союзники после войны занялись денацификацией Германии, при этом Германия не всегда была нацистской, было что вспомнить, например, демократический, хотя и специфический опыт Веймарской республики. Однако внутренняя денацификация сознания в Германии шла не так уж быстро, об этом говорит обсуждение проблемы Холокоста, которое стало актуальным в более позднее время, шло это всё мучительно. Да и жест канцлера Брандта обсуждался долго. Почему белорусское общество не извлекло уроков? Мифологизация войны была одним из краеугольных камней советской идеологии в послевоенную эпоху, тем более, что культура конституировалась при опоре на образ врага. Такая тенденция сохраняется и сейчас. Кроме этого, белорусское общество недавно только стало независимым, а политический режим, установившийся после распада СССР не является демократическим. То есть, можно сказать, что посленацистская Германия - это не нацистская Германия, а вот постсоветская Беларусь, например, это и есть послесоветская, но не "антисоветская" страна, ну а победа над фашизмом - основа советской идентичности, да и постсоветской(белорусской) во многом тоже. Если вдруг «пересмотреть победу», то что останется в основе идентичности, ведь войну экономическую и политическую СССР проиграл, выиграл только милитаристскую войну. Кто будет уничтожать Победу своими руками, тем более, что национальный дискурс полностью истории не выстроен, пустое место пока что.
Тем не менее, я думаю, что изменения будут, хотя жаль, что не государство выступает их катализатором. Новое поколение белорусов не относится к войне так, как прежние поколения, и пока что это отношение оформлено в виде вопроса, но только неизвестно к кому и непонятна этическая и другая составляющая этого вопроса. Вполне может быть, что изменения в массовом сознании приведут к тому, что изменится и государственная политика, у которой тоже есть пределы. По поводу фразы о том, что государственный вариант и национальная интерпретация истории войны не совпадают между собой, а также того, что «важный аспект критической позиции заключается в том, чтобы на это различие указывать, а не пытаться признавать за попытками госидеологизации создание или укрепление национальной идентичности». Тут мне кажется так: различие очевидно, я как раз на него и указал, но опять же, я не совсем согласен с тем, что госидеологизация никак не работает на укрепление национальной идентичности. Вернее, госидеологизация может и превратиться в укрепление национальной идентичности, сама того не желая. Лукашенко говорил, выступая: «белорусский и весь советский народ» победил, «в достижение Великой Победы неоценимый вклад внёс героический белорусский народ», «особые отношения исторически связывают нас с братской Россией и российским народом. Совместными усилиями мы надёжно укрепляем обороноспособность двух союзных государств». Я к тому, что даже в речах есть дифференциация, а она уже чувствуется и без речей. Только не звучит пока слово «нация» (да и процесс нациестроительства я считаю продолжающимся). Радикально ускорить процесс примирения мне не кажется возможным в сегодняшней ситуации, тут воля государства в нашем огосударствленном обществе является важнейшей, хотя это постепенно размывается.
а мне вот версия формирования властью беларусской идентичности на почве Победы в ВОВ кажется убедительной. сама три года назад писала сходный текст на эту тему на belintellectuals.eu
в этой связи нужно вспомнить еще про одну вещь. война означает мобилизацию, она требует преодоления внутренних различий для противостояния внешней угрозе. отсылка к победе и есть основа для стиранию различий (в беларусском обществе и беларусской истории)и новый призыв к мобилизации. ведь побеждать можно всегда и во всем: неурожай, влияние внешних врагов, оппозицию и оппонентов, кризис, здравый смысл, наконец.
Вот тут я согласен. Риторика победы над фашизмом слишком "полезна" для государства: и угроза Запада, и легитимация усилий по изоляционизму, , и отношения с Россией и так далее. Именно поэтому государство оказывает такой патриотический прессинг, в котором индивидуальные памяти и переживание войны, как травматического опыта заменяются на своеобразное бравирование победой.
спасибо. вчера читала текст о Перерождении советского человека: http://www.odysseus.msk.ru/numbers/?year=2007&id=18 Там применительно к политики советского государства в отношении к своим гражданам используется понятие "негативной мобилизации". Т.е. имеется в виду запрет на объединение людей в рамках гражданского общества, т.е. для выражения и защиты своих, а не навязанных государством, интересов. Если это верно, то символ Победы есть точка кристаллизации "позитивной мобилизации", только усиленной негативной: объединяться можно только для пропагандируемых государствам Побед.
Мы также уже давно призываем: никто.жж.ства объединяйтесь! )
объединение никто.жж.ств - это ни "негативная мобилизация", ни "позитивная", это объединение негативностей, которое в определенном смысле противостоит тотальности позитива.
Мы были бы признательны за ссылку на эту Вашу статью. Не очень понятно, что Вам кажетеся убедительным: версия формирования или сама беларусская идентичность на почве Победы?
Да, мобилизация, особенно военная, имеет сильную идеологическую нагрузку (стирание различий для достижения общей цели и т.д.), но в беларусском случае, как кажется, подобная стратегия противоречива. Судите сами: с одной стороны, всячески утверждается миролюбивость и толерантность (с этих слов начинается гимн, к примеру). С другой же, утверждается, что в любой момент мы готовы дать отпор врагу (празднуя Победу и напоминая обо всем "никто не забыт, ничто не забыто"). Именно это противоречие (чисто идеологическое!), на наш взгляд, и порождает внутреннее напряжение субъекта ("народа"), и не может не приводить к определенной истерике (о которой мы говорили выше), а не истории по поводу победы. Вероятно, одна из причин этой истерики кроется именно в этом противоречии, так что, вероятно, с мобилизацией все не так просто, поскольку нужно видеть контекст или другую сторону, которая оказывается в болезенном состоянии, как только начинается риторика милитаризма. Ведь согласитесь, звучит как минимум парадоксально: "мы мирные люди" и "мы победили!". Значит, в действительности, мы не такие уж и мирные, поскольку победить можно участвуя в далеко не мирных целях. Гораздо более корректно было бы сказать "мы защитили!", но здесь мы не хотели бы давать советы о том, как нужно улучшить государственную пропаганду.
Отправить комментарий